Р.Г. Кузеев и его концепция происхождения башкирского народа

В январе 2009 г. научная общественность республики отметила 80-летие со дня рождения выдающегося историка и этнолога Раиля Гумеровича Кузеева (1929—2005). Ему, кроме всего прочего, принадлежит первая серьезная концепция этногенеза башкир. После его работ, прежде всего книги «Происхождение башкирского народа» (1974), появилось большое количество публикаций, в которых в тех или иных аспектах непосредственно затрагивается рассматриваемая проблема. В этой связи возникает вопрос о соотношении новейшего материала с выводами, сделанными Р.Г. Кузеевым.

При недостатке сведений письменных источников именно археологии традиционно отводится решающая роль в изучении этнических процессов на Южном Урале эпохи средневековья. К настоящему времени археологами открыто и исследовано огромное количество памятников, как в степной, так и в лесостепной полосе Волго-Уральского региона, однако проблема их этнической принадлежности до сих пор остается наиболее спорной. Так, введенное Р.Г. Кузеевым понятие «древнебашкирский этнос» – многоплеменное образование под общим названием, «внутри которого шел процесс этнической интеграции в направлении тюркизации всего объединения и формирования некоторых этнических признаков, характерных для современной башкирской народности», к сожалению, пока еще не нашло адекватного отражения в работах археологов Башкортостана. Одни из них связывают с древними башкирами все известные на Южном Урале средневековые памятники с различной культурно-типологической принадлежностью, а другие вообще считают некорректной постановку вопроса о выделении древнебашкирской группы памятников. Наличие таких диаметрально противоположных точек зрения само по себе свидетельствует о несовершенстве методов определения этнической принадлежности памятников, применяемых в современной археологии. Безусловно, необходимо введение в научный оборот новых памятников, однако простой количественный рост знаний в археологии уже никого не устраивает.

В средневековой археологии Южного Урала можно выделить два периода, обозначенные понятиями «раннее средневековье» и «позднее средневековье». Первый период охватывает время с V по IX в. н. э. и связан с существованием в регионе бахмутинской, турбаслинской, кушнаренковской и караякуповской археологических культур. Второй период наступает с исчезно вением этих культур, что, возможно, связано с уходом их носителей с Южного Урала и его заселением новыми волнами пришельцев: печенегов, огузов, кипчаков в степной полосе, носителей памятников постпетрогромского (мрясимовского) и чияликского типа в лесостепной полосе. Хронологические рамки второго периода устанавливаются с конца IX вплоть до конца XIV в., так как более поздние памятники археологами обычно не изучаются. Таким образом, в средневековой археологии Южного Урала выделяются два периода, смена которых сопровождалась сменой не только археологических культур, но и обитавшего в данном регионе населения. Надо отметить, что в археологии до сих пор не прослежена связь между этими двумя периодами, что не позволяет говорить о наличии, равно как и об отсутствии преемственности между раннесредневековым и позднесредневековым населением Южного Урала. Это обстоятельство сильно затрудняет изучение этнических процессов эпохи средневековья, в частности, проблемы этногенеза башкир.

Р.Г.Кузеев отмечал, что часть иранских, финно-угорских и тюркских этнических групп, обитавших на территории Башкирии с древнейших времен до конца I тыс. н. э., «вошла в состав племен, положивших начало башкирскому этносу. В то же время среди изученных археологических памятников Башкирии I тыс. н. э. не удалось выделить культуру, носителей которой можно было бы считать непосредственными и прямыми предками башкир». Современные археологи Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова ставят в вину Р.Г.Кузееву то обстоятельство, что «он считает башкирские племена очень поздним пришлым населением, оторвав, тем самым, процесс этногенеза народа от конкретной территории и всей предшествующей истории». Однако мнение о том, что в теории Р.Г.Кузеева процесс этногенеза башкир оторван от всей предшествующей истории Южного Урала, является явно необъективным. Многие абсолютно согласны с Н.А.Мажитовым в том, что «башкиры являются одним из древнейших народов степной Евразии».

Очевидно, «башкирская» проблема в археологии должна рассматриваться на материале не раннего, а позднего средневековья. Единственным критерием для выделения памятников древних башкир является доказанное Р.Г. Кузеевым их этническое (и, стало быть, этнокультурное) родство с печенегами. Характерными чертами печенежского погребального обряда являются «основные и впускные погребения, иногда по два под одной насыпью, в простых могилах, в позе вытянуто на спине, головой на запад, встречаются дощатые гробы, шкура коня – на дне могилы слева от человека, конь взнуздан и оседлан, часто в могилах встречаются кости барана» и др.

Башкиры, несомненно, являлись органической частью этнокультурного мира кочевников евразийских степей, но их археологические памятники надо искать на периферии степной полосы Волго-Уральского региона. Согласно Р.Г.Кузееву, основным районом расселения древнебашкирских племен в Приуралье была Бугульминская возвышенность. С точки зрения археологии, это мнение пока не подкреплено соответствующими материалами, «но оно не должно безоговорочно отметаться», поскольку 59% территории Бугульминско-Белебеевской возвышенности «составляет пашня, по-видимому, уничтожившая значительное количество памятников археологии». Многие известные там памятники не исследовались.

В Самарском Заволжье, т.е. на западной окраине Бугульминско-Белебеевской возвышенности, где Ибн Фадлан встретил башкир, выделяется целый ряд памятников, отнесенных к печенежскому периоду и датированных X–XI вв.: погребения на р. Вязовка у с. Александровка, у с. Воскресенка, у пос. Кировский, у с. Волчанка, у с. Покровка, у с. Утевка, у с. Гвардейцы, у с. Красный Октябрь (всего 13 погребений). Северная граница печенежских кочевий в Волго-Уральском регионе проходит «по южным отрогам Бугульминской возвышенности (Колычевский могильник)». Территория Бугульминско-Белебеевской возвышенности в X–XI вв. использовалась кочевниками, «вероятнее всего, только как летнее пастбище «яйляу»», так как на самой возвышенности печенежские памятники не выявлены. Северную этнокультурную периферию Заволжской Печенегии составляли башкиры, которые «ни своим образом жизни, ни культурой, по-видимому, не отличались от печенегов, а потому выделить собственно древнебашкирские археологические памятники для этого периода в Урало-Волжском регионе не представляется возможным». Однако письменные источники, как было показано, вполне определенно отличают башкир от печенегов. Башкир они помещают между печенегами (впоследствии огузами) и волжскими булгарами, что вполне соответствует локализации «Древней Башкирии» в степи и южной части лесостепи Заволжья и Южного Приуралья между Волгой, Самарой, Уралом, южными отрогами Уральских гор, а также на Бугульминско-Белебеевской возвышенности.

В VIII – начале IX в. печенеги «жили в бассейне Сырдарьи и в Приаральских степях». Именно там «в печенежской этнической среде складывается группа древнебашкирских племен». Между серединой и концом IX в. этими областями овладели огузы, напав на обитавших здесь печенегов, баджна, нукарда и баджгардов. Надо учитывать, что рассматриваемые события происходили на фоне наступившей в степи в IX–X вв. засухи, что привело к нехватке пригодной для кочевания земли и, как следствие, к обострению между кочевниками борьбы за существование. Во второй половине IX в. печенеги и башкиры появились в степях Заволжья и Южного Приуралья. Однако и на эту территорию претендовали гузы, вступившие в союз с хазарами. Около 889 г. печенеги, потерпев поражение от коалиции хазар и гузов, отступили на запад, в Причерноморье. А в 913 г. хазары при помощи гузов разгромили печенегов, оставшихся на Яике и Эмбе. Р.Г.Кузеев предположил, что группа юго-восточных башкир, имевшая общее название «башкорт», переселилась на территорию современной Башкирии «во второй половине IX или в самом начале Х в.». Напомним, что башкиры на современном месте их проживания впервые зафиксированы Джейхани (900 г.). Вполне возможно, что их переселение на территорию современной Башкирии не было единовременным актом. Оно могло произойти как до, так и после 889 г.: в первом случае башкиры могли сами уступить территорию своих бывших кочевий огузам, осознавая бесперспективность борьбы с ними; во втором случае башкиры, не желая подчиниться огузам, могли разделиться на две части, первая из которых оказалась в составе печенегов, ушедших на запад, а вторая отступила на север, отколовшись от печенегов, оставшихся за Волгой, и тем самым избежав разгрома, которому они подверглись в 913 г.

Башкиры переселились на уже знакомую им территорию, где прежде находились их летние кочевья. В трудах китайских авторов VII в. упоминаются ба-шу-ки-ли, т. е. башкиры, которые «жили где-то между Уралом и Аральским морем, т. е. на Южном Урале в широком смысле слова». Племена Урала и Прикамья с глубокой древности уходили зимовать в Приаралье, а в случае военных поражений уходили в места своих летних кочевий . Поэтому само слово «переселение» здесь не вполне подходит, корректнее было бы говорить о сокращении территории обитания башкир. В случае возможности башкиры, конечно, могли откочевывать на зиму в южные степи, однако в Х в., когда эти степи были заняты огузами, которые наиболее компактно жили в Приаралье, Северном Прикаспии и нижнем течении Сырдарьи, такой возможности, очевидно, не было. Письменные источники (Ибн Фадлан, ал-Идриси), как уже отмечалось, помещают башкир за рекой Урал, до которой с конца IX в. простирались границы огузских владений. Возможность откочевки на юг могла появиться в XI в., когда огузы ушли на запад, а их место в волго-уральских степях заняли кипчаки. Однако кипчакские памятники домонгольского периода здесь очень немногочисленны. Засухи в это время в степной полосе не было. На зиму кипчаки откочевывали к югу, в окрестности Аральского моря, в низовья Сырдарьи, Урала и Волги. Башкиры упоминаются среди кипчакских племен, кочевавших в XI–XII вв. на просторах Казахстана. По мнению С.М. Ахинжанова, это были «только отдельные части крупных племен». Основная масса башкир обитала к северу от кипчаков. В XIII в. путь в степь для башкир был снова отрезан.

В полном соответствии с данными археологии Р.Г. Кузеев исключал возможность активного взаимодействия башкир и кипчаков в домонгольский период, ибо в это время кипчаки концентрировались преимущественно в причерноморских степях и «не стремились проникать далеко на север». «Одно же кипчакское влияние, масштабы которого в домонгольскую эпоху пока остаются не очень ясными, едва ли было в состоянии коренным образом изменить направление этнического развития башкир. Предпосылкой и условием таких изменений было этническое смешение башкир с кипчаками, которое, однако, произошло несколько позже». Кипчакский период в этнической истории башкир Р.Г. Кузеев датировал XIII–XIV вв. Его значение он оценивал так: «Смешение и взаимодействие племен кипчакской миграции с древнебашкирским этносом и расселение смешанных групп в пределах территории нынешней Башкирии привели к формированию этнокультурных признаков, которые лежат в основе современной этнической характеристики башкирского народа». «Кипчакская миграция» – это условное понятие, которое не исчерпывается только собственно кипчаками. Имеется в виду, что мигранты пришли в наш край из Дешт-и-Кипчака. Р.Г.Кузеев убедительно показывает масштабность «кипчакской» миграции на территорию Башкортостана: «Кипчакский компонент охватил всю территорию расселения башкир, а кипчакские родоплеменные названия стали составлять около 35% в общей родоплеменной этнонимии башкирского этноса». В настоящее время только одни башкиры-кипчаки расселены в 242 населенных пунктах Урала и Юго-Западного Приуралья. Кипчаки оставили многочисленные следы в топонимии Башкирии, что свидетельствует об их непосредственном пребывании здесь. Кроме того, одна из важнейших ролей в формировании современного башкирского этноса ныне отводится угорскому компоненту – потомкам чияликских и селеукских племен.

Э.С.Кульпин отмечает: «При оценке динамики демографического роста кочевого населения Золотой Орды исследователь имеет дело с несколькими неизвестными, из которых главные два: неизвестно, сколько кочевников пришло из Центральной Азии в Восточную Европу и сколько прежних жителей степей в ней осталось» . Пока можно ограничиться только констатацией наличия двух компонентов, участвовавших в формировании этнической общ ности кочевого населения Золотой Орды,– пришлого, т. е. центрально-азиатского, и местного, условно называемого кипчакским, так как в это понятие входили не только сами кипчаки, но и вошедшее в их состав более раннее кочевое население восточно-европейских и урало-казахстанских степей. Утвердившееся в отечественной историографии представление об абсолютном преобладании кипчаков среди кочевого населения Золотой Орды в последнее время было поставлено под сомнение, хотя при этом нельзя считать, что доля кипчаков «была абсолютно ничтожной, а их роль в этнических процессах, протекавших в Золотой Орде, была меньшей в сравнении с любой другой этнокультурной единицей».

Однако кипчакизации в золотоордынский период подверглись преимущественно степные районы Волго-Уральского региона. На Южном Урале выделяются две локально-типологические группы погребальных памятников: земляные курганы, представляющие собой простые земляные насыпи, и т. н. «каменные» курганы, представляющие собой насыпи, сооруженные с применением камня. Каменные курганы «локализуются в восточной предгорной части региона, от восточной излучины р. Урал до района устья рек Сакмары и Илека», а земляные – «большей частью в районе западной излучины р. Урал». Последние составляют один этнокультурный ареал вместе с царевской (Астраханской и южной части Волгоградской областей) и быковской (северной части Волгоградской, Саратовской и Самарской областей) группами курганов в Заволжье, а также курганами Волго-Донского междуречья, в то время как, по данным позднейших полевых исследований в Актюбинской, Кустанайской и Тургайской областях, «восточные пределы ареала каменных курганов уходят далеко на восток от Мугоджар и южных отрогов Уральского хребта». По нашему мнению, совпадающему с мнением В.А. Иванова, кипчаков можно считать основным компонентом населения ареала земляных курганов Волго-Уралья XIII–XIV вв. Ареал расселения кипчаков в бассейнах Дона, Итиля и Яика зафиксирован в целом ряде нарративных источников (башкирские шежере, Рашид ад-Дин, Абу-ль-Гази). Очевидно, это были предки башкир-кипчаков. Каменные надмогильные сооружения Южного Зауралья были характерны для южносибирских кочевников домонгольского и ордынского периодов (Х–XIV вв.), а каменно-земляные – для кимаков Верхнего и Среднего Прииртышья IX–XI вв. Потомки кимаков были включены в состав кара-китаев, а впоследствии – найманов. Носителей каменных курганов можно считать предками башкирских катайцев и табынцев, во-первых, потому, что эти племена имеют центрально-азиатское происхождение: катайцы этнически восходят к кара-китаям, а родиной табынцев, как известно из их предания, был Алтай, а во-вторых, потому, что башкирские катайцы и табынцы расселялись главным образом в Зауралье, т. е. в непосредственной близости от ареала распространения каменных курганов.

О перемещении потомков носителей культуры каменных курганов на север свидетельствует распространение с ХV в. на территории Башкортостана (I Кадыровский могильник в Дуванском, Ильчигуловские I, IV в Миякинском районе) и на севере Челябинской области (Каштымовские дачи, Сигаево III и др.) захоронений, совершенных по ортодоксальному мусульманскому погребальному обряду и отмеченных на поверхности выкладками из камня. «Именно этот обряд сохранился до наших дней у башкир». Его появление связывается «с продвижением к северу населения из степных районов Оренбуржья и Казахстана. Возможно, это явилось следствием ногайской экспан сии». В погребальном обряде башкир XVII – начала XX вв. каменные обкладки вокруг могил различных размеров «особенно часто встречаются в Зауралье, Челябинской области и на северо-востоке Башкирии». Сложнее обнаружить погребальные памятники потомков носителей культуры земляных курганов, так как они не имели каменных выкладок.

В самой степной полосе во второй половине XIV – начале XV в., помимо курганов, появляются две новые разновидности погребальных памятников. Это кирпичные мавзолеи, известные как на Волге, так и в урало-казахстанских степях, а также грунтовые захоронения. Из памятников низовьев Волги в качестве примера последних можно привести раннемусульманский могильник Кан-тюбе, исследованный Е.В.Шнайдштейн в 1969 г. у с. Чаган Астраханской области. Памятник «относится к числу грунтовых или во всяком случае он был переходного типа от курганного обряда – к могилам без насыпей, вероятно, небольшие насыпи, до наших времен не сохранившиеся, над могилами были». Еще один грунтовый могильник в Юго-Восточной Европе был изучен И.В.Синицыным у с. Басы и датирован ХIV в. Большинство погребений было без вещей, но в некоторых они, как и кости коня, еще имелись. Переход кочевников Поволжья к бескурганному обряду погребения на массовом материале можно проследить по памятникам окрестностей золотоордынских городов. Так, в округе Укека известно 209 хорошо документированных грунтовых захоронений, для которых наиболее характерна северо-западная, западная и юго-западная ориентировка погребенных, присущая основной части городского мусульманского населения Золотой Орды, тогда как подкурганных – всего 97 с абсолютным преобладанием западной ориентировки. Несколько грунтовых захоронений было исследовано на правобережье р. Илек в Соль-Илецком районе Оренбургской области. По погребальному обряду они близки позднейшим подкурганным захоронениям, известным в этой же местности, и предположительно отнесены к концу первой половины II тыс. н.э.

Случаи перемещения носителей традиции сооружения кирпичных мавзолеев на северную периферию степи фиксируются как в Поволжье – мавзолеи города Мухши-Наровчата ХIV – первой половины XV в., так и на Урале – мавзолеи в совхозе им. Свердлова Тоцкого района Оренбургской области золотоордынского времени, мавзолей Бэндэбикэ в Кугарчинском районе Республики Башкортостан ХIV в., мавзолеи в Челябинской области – Троицкий, Варнинский (Кесене), у Верхнеуральска ХIV в. Строительство таких усыпальниц в степной полосе улуса Джучи началось с середины ХIV в. Приведенные примеры весьма показательны, но довольно немногочисленны, ибо мавзолеи являлись погребальными памятниками знати, а «до нас дошла лишь небольшая их часть». Еще труднее проследить процесс миграции на север рядовых кочевников, перешедших в связи с исламизацией к бескурганному обряду погребения.

На конец 1980-х гг. самым поздним из известных в Волго-Уральском регионе курганов являлся курган 21 из могильника Калиновка, датируемый монетой Пулад-хана (1407–1412 гг.). Этот Пулад был подставным ханом при Едигее. Интересно, что западные источники свидетельствуют об активной религиозно-миссионерской деятельности последнего. Испанский посол ко двору Тимура Руи Гонсалес де Клавихо в своем дневнике записал: «А этот Едегуй обращал и обращает татар в магометанскую веру, еще недавно они ни во что не верили, пока не приняли веру Магомета». Венецианский купец Иосафат Барбаро в своем «Путешествии в Тану», рассказывая о событиях 30-х гг. ХV в., пишет: «Магометанская вера стала обычным явлением среди татар уже около ста десяти лет тому назад. Правда, раньше только немногие из них были магометанами, а вообще каждый мог свободно придерживаться той веры, которая ему нравилась. Поэтому были и такие, которые поклонялись деревянным или тряпочным истуканам и возили их на своих телегах. Принуждение же принять магометанскую веру относится ко времени Едигея». Чуть ниже Барбаро снова упоминает Едигея, «при котором Татария обратилась в магометанскую веру». Таким образом, в начале ХV в., в период правления Едигея, в Золотой Орде завершается процесс исламизации рядового кочевого населения, результатом чего явилось исчезновение курганного погребального обряда. Л.Н.Гумилев был, безусловно, прав, когда писал: «Изменение обряда погребения бывает лишь при смене религии, но это явление редкое и связанное с коренной ломкой этнического бытия и сознания. Племя, сменившее веру отцов, по сути дела иное племя».

Значительная роль кипчакизации в этногенезе башкир подтверждается данными исторической этнографии и лингвистики, однако данные археологии и антропологии не дают в этом отношении столь однозначных выводов. Что касается антропологии, то это объясняется тем, что влияние кипчакского компонента на большую часть башкир ограничилась языковой экспансией, без биологического вмешательства в процессы расогенеза. Это, в первую очередь, объясняется тем, что кипчаки, будучи степным народом, не пытались заселять лесостепные и лесные территории. К тому же их экспансия на север была остановлена в результате войн с наиболее сильными на то время башкирскими родами — минцами и бурзянами. Оперируя данными картографирования археологических памятников, Р.Г.Кузеев отмечал, что «большая часть кипчакских памятников концентрируется по бассейну среднего течения р. Урала», а северные пределы кипчакского продвижения «совпадают с естественной границей Волго-Уральской степи». Это вполне естественная ситуация: памятники кипчакского типа в массе своей сосредоточены в Дешт-и-Кипчаке. Нельзя сказать, что они совсем не встречаются в волго-уральской лесостепи, но для нее они в целом не характерны. Значит ли это, что кочевники не выходили за пределы степной полосы? Конечно, нет. Просто при этом они неизбежно меняли свой традиционный образ жизни и переставали быть кочевниками. Поэтому следы характерной для них материальной культуры за пределами степной полосы встречаются лишь в виде исключения. Таким образом, миграция кипчаков на север не прослеживается на массовом археологическом материале не потому, что ее не было, а потому, что такого материала просто не может быть.

Проследить изменения в размещении населения по данным археологии зачастую, действительно, очень сложно. «Надо полагать, что быстрая трансформация материальной культуры в ходе переселений и происходивших при этом смешений сильно меняла облик отдельных первоначальных культур, что сильно осложняет решение вопросов происхождения вновь образовавшихся культур и определение их этнической принадлежности». Это особенно характерно для перемещений кочевников. В нашем случае дело обстоит еще сложнее, так как образовавшиеся в результате их миграции на север археологические культуры как таковые вообще не выделены, поскольку памятники моложе ХIV в. почти неизвестны. Поэтому речь может идти только о традиционных культурах тюркоязычных народов Волго-Уральского региона, изу чаемых по данным этнографии. А.А.Шенников отмечает, что «в любом случае на новом месте хозяйственно-бытовой уклад определялся не традициями, принесенными со старого места, а физико-географической и демографической обстановкой на новом месте. Традициями могло определяться многое другое – язык, духовная культура, многие второстепенные элементы материальной культуры, не связанные непосредственно с производством (праздничная одежда, украшения и др.), но не тип хозяйства, не основная производственная часть материальной культуры и не хозяйственно-бытовой уклад». Такие элементы материальной культуры, происхождение которых связывается с кипчакским компонентом, выявлены в этнографии как поволжско-приуральских, так и сибирских татар. У находящихся в центре продвижения кипчаков южных башкир пережитки «классической» степной культуры сохранились в наиболее полном и чистом виде. Но сама эта «классическая» степная культура за пределами степи не сохранилась. Р.Г.Кузеев пишет, что культура (имеется в виду хозяйственно-культурный тип), поскольку она всегда антропогенна, «есть, одновременно, процесс и результат взаимодействия человека и природы», но человек во взаимодействии с природной средой выступает всегда не в одиночку, а в этническом сообществе. Таким образом, выходцы из степи — кипчаки вынуждены были в процессе взаимодействия с новым природным окружением и старым аборигенным башкирским населением выработать иной хозяйственно-культурный тип.

Л.Н.Гумилев писал: «Не следует думать, что изменение условий существования не влияет на этносы никогда. Иной раз оно влияет настолько сильно, что образуются новые признаки и создаются новые этнические варианты, более или менее устойчивые» . Ибо человек, в отличие от животных, «заселяя новый регион, меняет не анатомию или физиологию своего организма, а стереотип поведения. Но ведь это значит, что он создает новый этнос!». Миграция кочевников-кипчаков по времени как раз совпала с их исламизацией, что и есть показательный пример смены стереотипа поведения. А новые этнические варианты оказались очень устойчивыми. Это современные этносы башкир и поволжско-приуральских татар.

Таким образом, при рассмотрении проблемы жизнеобеспечения переселенцев на новой территории расселения «необходимо учитывать физическую (материальную) и психическую (духовную) стороны адаптации».

В книге «Происхождение башкирского народа» Р.Г.Кузеев отмечал, что XIII в. был «кульминацией кипчакского наплыва в Башкирию». «Приток кочевников в Башкирию, постепенно ослабевая, продолжался до конца XIV в.». В книге «Народы Среднего Поволжья и Южного Урала» Р.Г.Кузеев дает следующую картину: «С усилением внутренних противоречий в Золотой Орде, с наступлением в этом государстве периода феодальной раздробленности, ускоренной и усугубленной борьбой Руси за независимость, развертывается миграция кипчаков на периферии Золотоордынского государства – в Среднее Поволжье и на Южный Урал, Северный Кавказ, в Западную Сибирь, Казахстан, Двуречье, Крым, где один за другим на обломках некогда могущественной империи образуются новые государственные образования: Сибирское, Казахское, Узбекское ханства на востоке, Крымское, Казанское, Астраханское ханства, Ногайская Орда (Большая и Малая) на западе бывшей территории Золотой Орды». Здесь же Р.Г.Кузеев уточняет, что наиболее активные передвижения кипчакских групп в Заволжье и на Южном Урале относятся ко второй половине ХIV в. Как раз во второй половине – конце XIV в. на юге современного Башкортостана появляется серия курганов кипчакского типа (Бала-Четырман, Аккулаево, Чулпан, Байгускарово, Юлдыбаево), что свидетельствует о массовом передвижении тюркоязычных кочевников на север. Для XIII в. столь представительного материала нет.

Миграция кипчаков на север, за пределы степной полосы было вызвано не только политическими причинами. В конце ХIII в. изменилось направление циклонов. «В аридной зоне оптимальные климатические условия сменяются пессимальными». Это уже к началу XIV в. приводит к кризису кочевого хозяйства. Но этот фактор не сразу привел к изменению политической ситуации, на востоке Великой степи это произошло только в 70-х гг. XIV в. В улусе Джучи кризис наступил даже раньше. А к 30-м гг. XV в. обезлюдение степи там достигло апогея. В этом отношении показательна цитата из сочинения Ибн Арабшаха «Чудеса предопределения в судьбах Тимура», которое было написано в 840 г. х., т. е. в 1436–1437 гг. н.э. Его автор много путешествовал, он был, в частности, в Хорезме, Сарае, Астрахани, Крыму. Вот как он описывает обстановку более раннего времени: «Выезжают, бывало, караваны из Хорезма и едут себе на телегах спокойно, без страха и опаски, вдоль до (самого) Крыма… Караваны не возили с собой ни продовольствия, ни корма для лошадей, и не брали с собой проводника, вследствие многочисленности (тамошних) народов, да обилия безопасности, еды и питья у (живущих там) людей. Путешествовали они не иначе, как от одного племени до другого, и останавливались только у того, кто (сам) предлагал у себя помещение». А дальше констатируется теперешнее положение: «Ныне же в тех местах, от Хорезма до Крыма, никто из тех народов и людей не движется и не живет, и нет там другого общества, кроме газелей и верблюдов».

Анализ краниологических материалов из могильников золотоордынского времени, проведенный Р.М.Юсуповым, выявил существенные различия в антропологическом составе населения степной и лесостепной зоны Южного Урала, что «исключает активную метисацию местного (на территории современной Башкирии. – И.А.) населения с кипчакскими группами и ее роль в расогенезе башкир XIII—XIV вв. как ведущий фактор». «Золотоордынский период практически не сказался на антропологическом составе башкир». Но из работ Р.Г.Кузеева нам известно о столь радикальных изменениях в этническом составе башкир этого периода, что они привели к образованию нового этноса – современного башкирского, пришедшего на смену древнебашкирскому. На наш взгляд, удивляться тут нечему. Надо исходить из того, что этногенез и расогенез – это разные процессы, развивающиеся достаточно автономно друг от друга. Выводы Р.М.Юсупова лишь подтверждают общее правило, согласно которому «одним из типичных последствий взаимодействия переселенцев-завоевателей с аборигенами было своеобразное сочетание в новой этнической общности языка суперстрата с преобладанием физического типа субстрата. Учет этого обстоятельства… в ряде случаев позволяет преодолеть наследие миграционистских представлений, не впадая в то же время в крайности автохтонизма». Получается, что пришедшие на территорию современной Башкирии кочевники-кипчаки не оставили там свой антропологический тип, кроме юга региона. Зато они кипчакизировали язык местного населения. На наш взгляд, целесообразным было бы дальнейшее антропологическое изучение башкир с учетом их не только чисто географического, как это в основном и делалось раньше, но и племенного разделения. Такой аспект дальнейших исследований мог бы внести дополнительную яс ность в рассматриваемую проблему. Наибольший интерес будут представлять данные по южным родам кипчакского происхождения, тем более, что представители этих племенных подразделений в ХIX в. были распространены на значительной территории расселения башкирского народа.

Из археологов позиции Р.Г.Кузеева наиболее близка позиция В.А.Иванова. В своей совместной статье Р.Г.Кузеев и В.А.Иванов предприняли попытку этнокультурной интерпретации археологического материала домонгольского и золотоордынского периодов. Авторы выделили ряд памятников, «расположенных по северной периферии южноуральской степи (могильники Сынташтамакский, Шах-Тау, у пос. Комсомол, на Охлебининском городище)», которые, «хотя и относятся к кипчакскому времени, продолжают сохранять отдельные элементы печенежского погребального обряда». «Возможно, что в лице указанных памятников мы уже имеем дело с частью древнебашкирских племен, оттесненных кипчакским потоком к северу, в предгорья Южного Урала». Авторы также отмечают, что для периода XIII–XIV вв. археологический материал рисует четкую картину этнического размежевания: лесостепная и лесная часть Южного Урала была заселена носителями керамики чияликского типа, угорская принадлежность которых не вызывает сомнений у исследователей; степная же часть региона принадлежала кипчакам. Р.Г.Кузеев и В.А.Иванов, таким образом, выделили три основных компонента этнического состава населения Южного Урала золотоордынского времени: кипчаки и кипчакизированные племена в степной полосе, финно-угорские племена в северной части лесостепной полосы и древнебашкирский этнос в южной части лесостепной полосы. Иначе говоря, речь идет о трех основных компонентах современного башкирского этноса. Что касается финно-угров, то здесь следует различать древние финские племена, обитавшие на западе и в центральной части края, пермские племена на севере и угров, двигавшихся с северо-востока до среднего течения р.Белой. Среди угров также следует различать первую волну миграции (на севере они ассимилировали и самодийские племена), и вторую волну — тюркизированных обских угров.

На основании письменных источников констатируется «факт существования в ХIII—XIV веках «страны башкир»», которая локализуется в лесостепных и горно-лесных районах Южного Урала. Археологи связывают с башкирами погребения Сынташтамакского могильника золотоордынского времени. Могильник находится в Благоварском районе Башкортостана, т. е. на Бугульминско-Белебеевской возвышенности. Там же расположены и другие однотипные могильники: Куштирякский (Бакалинский район), Резяповский (Чекмагушевский район) и Аверьяновский (Самарская область). Все они датируются XIV в. Всего имеется 20 погребений в 18 курганах. Все курганные насыпи земляные (18 – 100%). В одной курганной насыпи (5,55%) были найдены кости лошади, барана и угли. Погребения – основные – 15 (75%) и впускные – 5 (25%). Преобладают простые прямоугольные могильные ямы с отвесными стенками (17 – 85%), в двух случаях (10%) с левой стороны от костяка вдоль длинной стенки были сделаны широкие ступеньки, в одном (5%) – контуры могильной ямы не прослежены. Большинство костяков захоронено в положении вытянуто на спине (18 – 90%), в одном случае (5%) скелет был склонен на левый бок, в одном случае (5%) положение костяка не выяснено. В четырех случаях (20%) черепа были развернуты в правую сторону. Ориентировка распределяется следующим образом: ЮЗ – 10 случаев (50%), З – 6 (30%), СЗ – 3 (15%) и С – 1 (5%). В четырех погребениях (20%) имелись кости лошади, в одном (5%) – кости барана и жеребенка. Восемь погребений (40%) без вещей, двенадцать погребений (60%) с вещами. По всем основным признакам эти земляные курганы лесостепного Приуралья не выходят за рамки земляных курганов степного Приуралья, в то время как краниологический материал Сынташтамакского могильника «показывает довольно резкие расхождения» с синхронными черепами бассейна р. Урал, но обнаруживает сходство с современными башкирами, «что предполагает генетическую преемственность».

Еще одно однотипное захоронение недавно обнаружено у д. Удрякбаш Благоварского района Башкортостана. Установить наличие курганной насыпи над погребением невозможно. Проследить конструкцию могильной ямы также не удалось. Погребенный лежал вытянуто на спине, головой на северо-запад. Погребение принадлежало кочевнику, о чем свидетельствуют особенности костей, а также находка железного стремени, зубов и позвонка лошади. Захоронение датировано XIII–XIV вв., а его культурная принадлежность может быть установлена только через определение таковой близкого к нему Сынташтамакского могильника. Удрякбашское погребение было обнаружено случайно, что характерно для Благоварского района, являющегося практически «белым» пятном на археологической карте республики, так как его территория, за редкими исключениями, не подвергалась даже разведочным исследованиям.

Средневековые башкиры находились на второй стадии кочевания, характеризовавшейся наличием постоянных зимовок и летовок. При возможности на зиму они отгоняли скот в южные степи, а лето проводили в волго-уральской лесостепи. Если возможности зимней откочевки на юг не было, то зимовать приходилось в волго-уральской лесостепи, а на лето скот отгонялся в горно-лесные районы Южного Урала. Стационарные могильники на второй стадии кочевания возникали «рядом с зимниками, а возможно даже с летниками». В могильниках на Бугульминско-Белебеевской возвышенности преобладающей является юго-западная ориентировка, что не может быть случайным. На второй стадии кочевания, «как правило, могильники находились у зимников», что «подтверждается как будто фактом характерных именно для зимы сезонных отклонений от принятой по обряду ориентировки покойника». С установлением монгольского господства башкиры лишились возможности практиковать привычные зимние кочевые маршруты в степь. Теперь они стали зимовать на Бугульминско-Белебеевской возвышенности, а на горных пастбищах Южного Урала сначала «находились лишь летовки, куда скот перегоняли на несколько жарких месяцев». Еще «в конце XVIII – начале XIX в. горные пастбища были главным образом районом летних кочевок». Поскольку трава на склонах Бугульминско-Белебеевской возвышенности к сентябрю почти полностью выгорает, не говоря уже о высоком и длительном снежном покрове, что осложняет тебеневку, башкирам теперь, очевидно, приходилось увеличить заготовку кормов на зиму. Для этого на зимниках и на летний период должна была оставаться часть работоспособного населения.

Здесь следует внести очень существенные коррективы и в суть определения, термина «кочевое хозяйство у башкир», поскольку во времена Р.Г.Кузеева в исторической науке в этом отношении превалировали совершенно неверные стереотипы. В отличие от соседствующих кочевых народов (казахов, калмыков и т.д.), башкиры постоянно проживали в пределах своих вотчин, в деревнях, многие из которых, согласно шежере, имеют историю до 500—600 и более лет. Границы вотчин и земель родов были неприкосновенны, а в результате их нарушения возникали кровавые столкновения. Традиционное занятие бортничеством, ограниченное земледелие (выращивали в основном просо, овес) не позволяли вести кочевой образ жизни, как, например, у кипчаков. Метод их хозяйствования назвать можно как «отгонно-пастбищное животноводство», до сих пор практикуемое в швейцарских кантонах, в Шотландии, в альпийских областях Италии, в Испании и т.д. У башкир, выращивавших много скота, это дело было хорошо организовано. С весны они пасли стада в возвышенных местах, а низины, затопляемые луга до середины лета затаптывать запрещалось. На лугах заготавливалось сено, и только после этого туда пускали стада. В зимнее время стада днем выгоняли на тебенёвку — кони копытили траву, а коровы и овцы шли за ними. В сильные морозы и метели животных содержали на сене, а молодняк на тебеневку вообще не гнали.

Каждый башкирский род размечал границы земель тамгами — руническими знаками на столбах («орон-баган»), камнях («орон-таш»), деревьях («орон-агас»), и они были неприкосновенны. Этот порядок был ужесточен во время Золотой Орды, когда каждый род получил ярлык на собственные вотчины. С распадом орды башкиры закрепили свои вотчинные права через грамоты русских царей, признав их преемниками власти Золотой Орды.

В 1798–1863 годы башкиры входили в военное сословие и составляли Войско Башкирское. Последний башкирский полк был расформирован в 1882 г. Войсковым башкирам запрещалось покидать пределы войскового юрта. Поэтому по отношению к башкирам совершенно неприменимо понятие «кочевого хозяйствования» как, например, у их южных соседей — киргизов (казахов) и др., их метод хозяйствования — это хорошо организованное отгонно-пастбищное животноводство с ограниченным, но достаточным (особенно в западных кантонах) на тот исторический период земледелием, заготовкой сена и фуража (находясь в составе Войска Башкирского, башкиры полностью обеспечивали фуражом (овсом) собственные многочисленные войсковые команды, а личный состав — провиантом, включающим пшено — обычно из проса). Как видим из изложенного, история хозяйственной жизни башкир еще мало изучена и не свободна от неверных стереотипов.

Далее, интерес представляет также захоронение 7 кургана 1 Сыртлановского могильника в Мелеузовском районе, которое располагалось близко к поверхности (впускное?). Костяк лежал вытянуто на спине головой на запад. Вещевой материал отсутствует. М.Ф.Обыденнов отнес это захоронение примерно к середине II тыс. н. э. и отметил влияние мусульманского погребального обряда. Очевидно, человек, захороненный здесь, был представителем той группы населения, которая оставила целый ряд поселенческих памятников, расположенных поблизости. Это прежде всего селища Каныкаево II, Береговское III, Иткучуково II, Хлебодаровка IV, Смаково, Красноярское I и II, первое из которых находится недалеко от г. Стерлитамака, в Ишимбайском районе, а все остальные – у южной излучины Белой, в Мелеузовском районе. Эти поселения, культурный слой которых очень беден находками, В.Д.Викторова отнесла к памятникам так называемого ишкуловского типа, отметив их синхронность селищу Береково. Последнее находится тоже в Мелеузовском районе и по поливной керамике желтого цвета датируется ХIII–XIV вв. Особняком стоит и селище Аптраково, ныне того же Мелеузовского района, отнесенное к первой половине II тыс. н. э. Само Ишкуловское селище, находящееся в Абзелиловском районе, определяется как место баш кирской кочевки ХIV–XV вв. На трех последних селищах заметны округлые впадины глубиной 10–30 см и диаметром 3–6 м. Это следы легких жилищ типа юрт. М.Ф.Обыденнов из поселенческих памятников Мелеузовского района называет еще Басурмановское, Бельское II и III, Хасановское I, Апасевское селища и относит их, как и те, что были известны раньше, к периоду ХIII–XV вв. Вот эти селища и надо рассматривать в качестве летних стоянок башкир в предгорных и горных районах Южного Урала. Однако в своем большинстве они еще не раскапывались, так что выводы об их датировке и культурной принадлежности являются сугубо предварительными.

Резюмируя, следует отметить, что все вышеизложенное относится к трактовке концепций этногенеза башкир, предложенной Р.Г.Кузеевым в далеком 1974 году. За прошедшие три с половиной десятилетия взгляд на природу этногенеза башкир претерпел серьёзные изменения. Некоторые коррективы внесли археологи. Многое дало тщательное изучение, сопоставление эпосов, легенд, шежере родов. Новый толчок развитию этногенеза дало привлечение методов генетиков, особенно результатов исследований заведующей Лабораторией геномики Института биохимии и генетики УНЦ РАН Эльзы Камилевны Хуснутдиновой. Следует отметить, что современные методы генетиков позволяют не только создать карту геномики территории Башкортостана, но и определить возраст той или иной части генома. В результате складывается следующая картина этногенеза башкир с учетом точки зрения генетиков, изучавших предковые линии, участвующие в этногенезе народов Волго-Уральского региона.

Наиболее древний компонент – финские племена, первые из которых появились на западе и в центральной части современной территории республики около 10 тысяч лет назад.Севернее их примерно тогда же появились пермские племена. Около 5 тысяч лет назад на северо-востоке появились угорские племена, которые прошли на юг до южной излучины р.Белой. Около 4 тысяч лет назад на юге появился ираноидный компонент, позже оттесненный тюркоидным типом. Оба последних типа далеко на север не продвинулись, освоив лишь южную часть ареала. Они пришли с дефицитом женщин и освоили местный финно-угорский женский генный материал.

Сопоставляя данные генетиков с результатами исследований археологов, других специалистов, можно предположить следующую примерную схему этногенеза башкир.

Примерно 3 тысячи лет назад, в эпоху зороастризма, началась ассимиляция тюркскими (огузскими) и ираноидными племенами финно-угорского субстрата на Южном Урале. Примерно в начале III века н.э. началась кипчакизация края. Из эпоса известны длительные войны с кипчаками башкир рода мин в Предуралье и бурзян в Зауралье. На западе центром кипчакизации стала территория Бугульминско-Белебеевской возвышенности, и кипчаки заняли степную зону до озер Асылыкуль и Кандрыкуль. Позже часть их ассимилировала в среде минцев и других западных родов. В Зауралье кипчаки также заняли все степные территории. Часть кипчаков проникла с северо-востока. Подчинив обширный край, со временем они кипчакизировали язык его населения, частично (преимущественно на юге) смешавшись с ним.

Такая схема этногенеза наилучшим образом согласуется с данными археологов, генетиков и прочих специалистов. Естественно, она требует изучения и дополнения. Например, следует учесть мощное влияние булгар, хазар на западе, самодийцев на северо-востоке, ираноидных племен, огузов, гуннов и прочие более поздние наслоения.

Игорь АНТОНОВ
Источник

Один комментарий к “Р.Г. Кузеев и его концепция происхождения башкирского народа”

  • Ак.Булатов | 24 Декабрь, 2009, 16:29

    Туфта. Где доказательства того, что южноуральские племена скифо-сарматского времени были тюрками? Кипчаки и 3 в н.э. — это что-то новенькое! Или я что-то в истории кипчаков пропустил?

Оставить комментарий или два



© 2017 Башкирский вестник. Права защищены.
При любом использовании материалов сайта ссылка на bashkorttar.ru обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов статей.
Редакция не несет ответственности за оставленные комментарии.
Письма и статьи принимаются по адресу: info@bashkorttar.ru
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100