Башкиры и Пугачевский бунт

Имя выдающегося французского славяноведа, учителя всех современных славистов Франции Пьера Паскаля (1890—1983) хорошо известно зарубежным историкам России. Еще будучи студентом-филологом, он заинтересовался Россией, и судьба подарила ему возможность долго (1910—1913, 1916—1933 гг.) прожить в нашей стране. В феврале 1917 года ­­­П. Паскаль стал сторонником большевиков. Однако его «большевизм» был своеобразным — не марксистским, а христианским; в России он видел избранницу истории, страну, христианскую в высшем смысле. Вместе с несколькими французами П. Паскаль участвовал в создании французской коммунистической ячейки, работал в Наркомате иностранных дел, одновременно собирая источники по истории России. Порвав в 1933 г. с коммунизмом, П. Паскаль вернулся во Францию, где до 1936 г. занимался общественной деятельностью, а затем перешел на ­научную работу. В 1936—1937 гг. он преподавал в Лилль­ском университете, в 1937—1959 гг. — в Школе восточных языков (Париж), в 1959—1969 гг. — в Сорбонне. За свою жизнь Пьер Паскаль опубликовал очень много работ, ­охватывающих широкий круг тем русской истории, культуры, литературы, этнографии. В первую очередь надо упомянуть давно уже ставшую классической монографию «Аввакум и начало раскола» (1938) — одно из лучших в мировой историографии исследований по этой теме. Не меньший интерес представляют пятитомные мемуары П. Паскаля о пребывании в России — уникальный, и еще почти невостребованный у нас кладезь информации о ­политической, культурной и бытовой обстановке в стране в 1917—1927 гг., о встречах автора с видными политиками, представителями искусства «серебряного века» и о многом-многом другом.

Книга П. Паскаля «Пугачевский бунт» (1971) известна на Западе гораздо меньше (а у нас о ней не знают вообще). Значительная часть ее посвящена описанию восстания на территории Башкирии. Предлагаем вашему вниманию ее отдельные фрагменты за переводом с французского языка кандидата филологических наук Л. Ф. Сахибгареевой.

Башкиры

Среди недовольного своим положением нерусского населения наиболее многочисленными были башкиры. Имеющие мадьярские корни с тюркской примесью, говорившие на тюркском языке и исповедовавшие ислам, они занимали обширную территорию от Перми на севере и до среднего течения Яика на юге. На севере этой зоны, в горно-лесных массивах малочисленное башкирское население занималось охотой, бортничеством и сбором ягод. Башкирия была покрыта густой речной сетью — притоками Камы, изобиловавшими рыбой и удобными для судоходства. Обширные степи на юге и западе региона позволяли разводить множество лошадей. Земледелие имелось преимущественно в Исетской провинции (Западная Сибирь). В XVIII в. территория обитания башкир расширялась. В конце XVIII в. их насчитывалось примерно 300–400 тысяч человек. Традиционно башкиры жили родами, во главе которых стояли старшины. У башкир не было единого главы, однако они ежегодно проводили общий съезд почти в самом центре башкирского края на речке Чесноковке, недалеко от нынешней Уфы.

Башкиры платили Золотой Орде «ясак» – дань, но при этом сохраняли свою независимость. Когда Иван Грозный взял Казань, они стали платить ясак медом и мехами русским властям. Строительство Уфы (1573–1586 гг.) ознаменовало начало колонизации этого края, причем столь интенсивную, что уже в 1662 г. она вызвала восстание башкир, поддержанное их соседями казахами, калмыками и татарами, которое продолжалось с перерывами до 1683 года.

В начале XVIII в. Петр Великий потребовал от башкир предоставить лошадей для армии и выдать беглых русских крестьян. Тогда в 1708 г. башкиры вновь восстали. Отряды повстанцев дошли до Казани (от города их отделяли какие-то 30 верст), а также сожгли заводы, построенные в Башкирии незадолго до этого. Царские власти дважды натравливали на башкир калмыков, и в 1711 г. край удалось на время усмирить. Петру пришлось отказаться от планов введения подушной подати для башкир. 10 марта 1709 г. Казанский губернатор Апраксин писал Петру Великому: «О тех башкирцах доношу тебе, государю: народ их проклятой многочисленной и военной, да безглавной, никаких над собою начал… принятца не за ково и чтоб особно послать не х кому»[1].

Тогда Петр решил обезопасить горные заводы от нападений башкир. Для этого нужно было изолировать потенциальных повстанцев от их союзников (калмыков) и единоверцев (киргизов). Планы Петра по окружению Башкирии «линиями» крепостей и форпостов осуществили уже его преемники. В 1734 г. бывшему соратнику императора Ивану Кирилову и хорошо известному башкирам обрусевшему мурзе Алексею Тевкелеву было поручено основать город-крепость на месте слияния Яика и Ори. Но недоверчивые башкиры оказали плохой прием сформированной в Уфе экспедиции, которая все же дошла до р. Орь в августе 1735 г. и заложила город. Одновременно началось строительство в Башкирии горного завода, а на следующий год — возведение линии крепостей от Ори на запад, к Самаре, и вверх по Яику, к Уральским горам.

Восстание 1735–1740 гг.

Злоупотребления воевод и других чиновников, а также продолжение колонизации переполнили чашу терпения башкир, которые поняли, что над ними нависла угроза полной потери независимости и в 1735 г. восстали. Строительство горного завода в крае было прекращено.

На башкирских землях также проживали немногочисленные группы имеющих финно-угорское происхождение мишарей (мещеряков), которые переселились сюда из-под Казани во время русского завоевания, и тептярей. Состав последних был сложным — сюда входили как правило не отличавшиеся благонадежностью татары, чуваши, мордва и вотяки. Мишари, заселившие земледельческие районы вдоль Уфы и Исети и насчитывавшие примерно 20 тысяч душ, обычно арендовали землю у башкир. Тептярей было около 30 тысяч человек и башкиры, по словам Рычкова, относились к ним как русские помещики к своим крепостным, то есть обложив их оброками и податями. Русские не преминули обратить это обстоятельство против башкир.

Мишари и тептяри не участвовали в упомянутом восстании. В благодарность за это указом от 11 февраля 1736 г. они были освобождены от всех обязательств перед башкирами и от работ на их землях. Отныне было разрешено всем (а значит, и русским) приобретать землю в Башкирии. Позднее, в 1739 г., мишари, татары и чуваши, которые отчасти зависели от башкир, были освобождены от всех обязательств перед ними.

Это восстание было потоплено в крови. Официальный историограф Рычков подсчитал, что за период с 1735 по 1740 гг. было казнено 16634 человек, причем, как правило, изуверским способом (посажены на кол). 9182 человек продали в крепостничество, а 3236 человек выслали из Башкирии (2 тысячи женщин отправили в Россию и раздали помещикам). Кроме того, было конфисковано 12283 лошади и сожжено 696 аулов. Около тысячи человек прос­тили, но вырезали им ноздри и отрезали уши[2]. Пушкин отмечал, что «многие из сих прощенных должны были быть живы во время Пугачевского бунта»[3]. Башкиры изготовляли оружие в примитивных печах, ибо им запрещалось плавить железо.

Эти репрессии привели к новому восстанию.

Неплюев – основатель Оренбургской губернии

В 1742 г. столица направила в регион нового наместника — энергичного, образованного, готового идти на все для достижения поставленной цели человека. Его звали Иван Неплюев. Он придал новый импульс колонизации здешних земель и определил окончательное месторасположение Оренбурга, ставшего одновременно административным и оборонительным центром края. Прежний Оренбург на Ори переименовали в Орск, а новый возвели ниже по течению Яика. Его заселили уфимские, самарские и прочие купцы, поддавшиеся на щедрые посулы властей. В 1744 г. была основана Оренбургская губерния, куда вошли почти все башкирские земли. Яицкую укрепленную линию дополнили новые оборонительные системы: вдоль Сакмары — чтобы защитить Оренбург с севера, и по ни­зовьям Яика — для защиты от киргизов. На северо-востоке, между верховьями Яика и Тоболом, возвели Троицкую крепость. Было также создано оренбургское казачье войско. В 1745 г. один из купцов построил на месте заброшенного горного завода новый, названный Воскресенским; с этого времени здесь началось заводское строительство. Привилегии башкир оказались под угрозой.

Поэтому, когда власти пошли на вроде бы облегчение положения башкир, это было воспринято последними как новая тягота. Дело в том, что башкиры с незапамятных времен бесплатно добывали для себя соль в озерах, но в особенности в илецких копях на Тузтебе (по-тюркски: «Соляная гора»). В 1727 г. власти установили цену соли 3 коп. за пуд, но башкирам и мишарям было позволено продолжать добывать ее бесплатно. В 1744 г. Неплюев провел обследование месторождения Тузтебе и вскоре забрал его в казну. В 1753 г. цену за пуд соли установили в 35 коп. — это было довольно много для продукта первой необходимости — отменив бесплатное пользование ею. Правда, взамен этого башкир освободили от уплаты ясака, который составлял лишь 25 коп. в год, да и то со двора. Таким образом, башкиры лишились многого и, кроме того, почувствовали, что власти пересмотрели их исконные права.

К тому времени Башкирия была отдана на откуп казенным и партикулярным заводовладельцам, преимущественно купцам. Доменные печи поглощали много леса, а вода требовалась в качестве источника энергии, следовательно, заводам были необходимы обширные земельные пространства. Но если русские покупали землю у башкир даже на законной основе, то все равно платили чисто условную цену. Так, согласно купчей от 18 февраля 1754 г., тульский купец Иван Мосолов при содействии Неплюева купил около Златоуста у башкир огромный участок, «и за проданную нами, башкирцами, ему, Мосолову, вотчинную свою землю со всеми угодьи по договору деньги, что подлежало, мы, башкиры, у него, Мосолова, двадцать рублей все сполна взяли»[4] — эта сумма соответствовала цене 57 пудов соли!

Насильственная христианизация

Но после 1740 г. местное нерусское население столкнулось с новой и гораздо более серьезной проблемой. Царским указом от 11 сентября татарам, черемисам, чувашам и другим здешним народам предписывалось переходить в православную веру. Так власти надеялись укрепить связи местных народов с империей. К башкирам был направлен миссионер Дмитрий Сеченов, который за два года сумел крестить 17362 человека. Чтобы изолировать мусульманское население от новокрещен, Сенат постановил, что последние должны оставаться в своих деревнях, а нарушившие это предписание будут выселяться. Пленные бунтовщики, а также преступники подлежали немедленному освобождению из-под стражи, если принимали крещение. Неплюев также запретил муллам под страхом смертной казни проповедовать ислам[5].

Бунт 1754 года

Поэтому неудивительно, что следующее восстание, когда жестокие расправы в 1740 г. уже частично были забыты, приобрело религиозный оттенок. Его идеологом, выступившим в защиту мусульманской религии, стал мишарский мулла Абдулла Мязгильдин. Он мечтал о восстании всех российских мусульман и возлагал надежду на помощь турецкого султана. Воззвание, которое он огласил, видимо, в 1754 году, было пропитано ненавистью к преследователям правоверных: «Всем вам верным, исповедующим единаго Бога, советую… с неверными россиянами в согласии не быть… Неверным рос­сиянам… лопатничей работе не быть.., их от жила до жила и от города до города на подводах ваших не возить.., и на землях и водах, искони дедами и отцами вашими вла­деемых, им, неверным, города, крепости и заводы строить­ воли не давать…».

Он не забыл и о введении русскими продажи соли, которую жители края всег­да получали «из казны Господа Бога нашего»[6].

Мязгильдину не удалось заручиться поддержкой духовного главы мишарей, однако в верховьях Яика началось восстание. Медеплавильный завод графа Александра Шувалова был сожжен, а для охраны железоделательного завода графа Петра Шувалова пришлось отрядить драгунский полк и оренбургских казаков.

Раскол повстанцев

Неплюев бросил против восставших 1500 яицких, 450 уральских казаков и 650 крещеных калмыков, 3 полка, собранных по гарнизонам, и приказал не щадить никого. Одновременно он от имени одного уважаемого муллы распространил подложное воззвание, которое коренным образом отличалось от обращения Мязгильдина и осуждало, как противоречащую Корану, войну, против которой якобы выступало все мусульманское духовенство. Это привело к расколу в рядах восставших и прекращению сопротивления. Однако вместо того, чтобы сдаться русским, повстанцы предпочли укрыться у киргизов. В течение нескольких дней Яик перешли 50 тысяч человек. Неплюев потребовал от киргизов выдать всех башкирских мужчин, а женщин и детей разрешил оставить себе. Между киргизами и башкирами начались кровопролитные стычки. Тем временем Неплюев пообещал прощение всем, кто вернется обратно, и пригрозил остальным суровыми карами, дав полгода на раздумья. Постепенно башкиры стали возвращаться к себе домой.

Мязгильдин укрылся на севере края. В 1756 г. он был опознан одним мишарем, выдан властям, доставлен в Санкт-Петербург и заточен в Шлиссельбургской крепости, где позже погиб от рук стражи. Под именем Батырша («батыр» по-тюркски — «вождь»; «-ша» в русском языке является уменьшительно-ласкательным суффиксом) он превратился в национального героя. О нем вновь вспомнили, когда появился Пугачев.

Как совершенно справедливо отмечает Б. Нольде, с появлением Пугачева башкирам «пришлось выбирать, чью сторону принять. Было возможно два варианта: либо перейти на сторону одного из этих лагерей, либо, воспользовавшись гражданской войной, добиваться самостоятельности. Отсутствие единого руководителя помешало им сделать этот выбор. Поэтому, несмотря на то, что башкиры своими многочисленными и мобильными отрядами оказали Пугачеву большую поддержку, особенно на Урале, они доставили ему и немало хлопот из-за конфликтов с русскими повстанцами[7].

Призыв к башкирам

В своем первом именном указе, адресованном главным образом казакам, Пугачев также упомянул калмыков и татар — до башкир восстание еще не докатилось. Лишь 1 октября, когда повстанцы подошли к границам Башкирии, наряду с именным указом, написанным в витиеватом восточном стиле и не упоминавшем конкретно ни одного народа, появился документ, прямо обращенный к «мухаметанцам и калмыкам и башкирским старшинам».

«Великий государь и над цари царь и достойной император» обращался к башкирам: «Будучи в готовности, имеете выезжать ко мне встречно и образ моего светлого лица смотрите, не чиня к тому никакой противности, и пожалуйте, преступя свои присяги, чините ко мне склонность… Естли будут оказываться противники, таковым головы рубить и кровь проливать… И как ваши предки, отцы и деды, служили деду моему блаженному багатырю государю Петру Алексеевичу, и как вы от него жалованы, так и я ныне и впредь вас жаловать буду». Милости, им обещанные, напоминают текст первого манифеста, с добавлением лишь пожалования «верою и молитвою», то есть свободы исповедания ислама. В указе не забыто и о соли: обещано восстановить ее бесплатную добычу, а также платить башкирам «денежное жалованье» (это касалось тех, кто собирался вступить в войско повстанцев). Ослушников же «царского» указа Пугачев извещал, что «не будет от меня милости: голова будет рублена и пажить ограблена»[8].

Было предписано этот «…посланной башкирским старшынам и ко всем по Нагайской дороге обывателем и на Сибирской дороге жителям указ… опубликовать всенародно»; он был размножен в копиях и читался башкирам на их родном языке. Что касается двух других крупных административных единиц Башкирии — Казанской дороги на западе и Осинской в виде узкой полоски к северу от Уфы — то они пока оставались вне сферы интересов восставших.

Поскольку в тот же день Пугачев принял в Каргалах шестерых посланцев башкирского вожака Кинзи Арсланова, можно предположить, что они и передали своему начальнику текст этого указа.

Вскоре после этого, как позже сообщал Пугачев на допросе в Москве, «пришол в его толпу башкирец Емансарай и привел с собою башкирцов пять сот человек. Чрез сутки после сего пришол еще старшина башкирской Кинжа и привел с собою также пять сот человек»[9]. Вероятно, это случилось 9 октября.

Кинзя

Кинзя был выдающимся полководцем и принадлежал к башкирской элите. Обладая войском из 210 юрт, он был очень влиятельным во всей Ногайской дороге. Кинзя владел русским языком, но ненавидел царскую власть, может быть, из-за навязанных ему неравных сделок с купцами Твердышевым и Мясниковым. Нужно отметить, что во время башкирского восстания старшинам, оставшимся верными царизму, народ обычно не подчинялся, а тех, кто перешел на сторону Пугачева — таковых было подавляющее большинство, 77 человек — всегда поддерживал.

17 октября Кинзя начал вести активную агитацию за «царя Петра III», в котором видел не свергнутого монарха, а могущественного союзника в борьбе за свободу своего народа. В тот день ему удалось перетянуть на свою сторону 11 старшин, а 20 октября их стало уже 23 человека. 31 октября генерал Кар пожаловался в Санкт-Петербург, что башкиры «от бежавшего в толпу с своими подчиненными башкирского старшины Кинзи Арсланова чрез разсеяние во всю Башкирию злодейских возмутительных писем в великой колеблимости находится». Рейнсдорпу, напротив, с огромным трудом удалось набрать около тысячи башкир, с которыми он подошел на 50 верст к Оренбургу, после чего те не захотели идти дальше, к тому же отказавшись арестовать отряд из 300 восставших крестьян Авзянского завода. Остальные башкиры, шедшие из Стерлитамака на помощь генералу Кару, в решающий момент покинули его, поддавшись на уговоры племянника Кинзи[10].

Новый предводитель

Башкиры мечтали уничтожить все, что напоминало о гнете русских, и уничтожили половину всех заводов Оренбургской губернии. Они не понимали, что поднявшиеся на борьбу с царизмом русские были их союзниками. Осознававшие это башкирские старшины не могли остановить бесчинства своих разгульных шаек. Зачастую русское население, сочувствовавшее восставшим, жаловалось Пугачеву на бесчинства башкир. Поэтому одной из причин создания самозванцем «Военной коллегии» было его желание поручить ей рассмотрение этих жалоб. Башкиры продолжали пополнять ряды восставших, заражая их своей воинственностью.

Находившийся в Берде Кинзя стал выдвигать наиболее талантливых земляков для отправки их в качестве повстанческих агитаторов в Башкирию. Именно благодаря ему умный и образованный Салават, сын старшины Юлая, стал самым молодым полковником армии Пугачева.

Осада Уфы

У башкир и других здешних туземцев Уфа отождествлялась с русским гнетом. Поэтому в середине ноября 1773 г. на ее осаду самовольно двинулись тысячи башкир, татар и марийцев, к которым присоединились жители соседних русских деревень. К 27–28 ноября «город Уфа со всех сторон… башкирцами и жительствующими около оного есашными татарами, помещичьими, дворцовыми и экономическими крестьянами (бывшие монастырские крестьяне. – П. П.) окружен» так, что «ниотколь въезду и из города никуда выезду и выходу не было, а кто к тому и покушался, оные захвачиваны и вешаны, а другие в их злодейскую толпу присоединяемы были», — отмечалось в официальном донесении[11]. Такая ситуация позволила городским властям успешно организовать оборону.

Уфу осаждали две группы восставших — башкиры, возглавлявшиеся своим прославленным предводителем[12], который считал, что честь взятия города (для чего у него, однако, не было возможностей) должна принадлежать только ему, и небольшой отряд русских повстанцев. Зарубину удалось подчинить себе башкир, при этом нисколько их не обидев, что позволило активизировать действия осаждающих. Сначала восставшие попытались уговорить уфимцев добровольно сложить оружие, для чего отпустили в город 48 ранее захваченных в плен его жителей. Но поскольку это ни к чему не привело, пугачевцы стали готовиться к штурму. 20 и 21 декабря они провели разведку, 22 — предприняли пробную атаку, чтобы нащупать слабые места в обороне, и только 23 декабря бросили 10 тысяч человек на решающий штурм. Силы осаждающих и осажденных были примерно равными, но в ходе боя, длившегося 8 часов, на защиту города поочередно вставали служащие, купцы и другие категории горожан. Еще немного и повстанцы бы взяли Уфу, но в конце концов они были все же отброшены от ее стен: пугачевцам не хватило артиллерии.

Отбивая участившиеся вылазки осажденных, которые из-за начавшегося в городе голода становились все ожесточеннее, Зарубин готовился к новому штурму. 28 декабря, основываясь на указе «Его императорского Величества старшинам башкир Сибирской дороги», он приказал мобилизовать «для противустояния против строющих в городе Уфе злодейства… годных и достоиных храбрых людей с трех домов, по одному человеку со оружьями и по одной добрыми лошедми и, сколко взять можно, съестными запасами»[13]. Указ был скреплен подписями башкирских предводителей. То же самое было сделано и под Кунгуром и Екатеринбургом. В итоге численность повстанцев в этом районе достигла 12 тысяч человек.

25 января 1774 г. был предпринят новый штурм города, однако после десятичасового сражения он был отбит. Поражению повстанцев опять способствовало отсутствие у них необходимого вооружения, что ранее не позволило им взять Оренбург, Яицкую и Нижне-Озерную крепости. У восставших не хватало пушек, а луки и стрелы башкир не могли противостоять огнестрельному оружию. Осада Уфы безрезультатно продолжалась до конца марта[14].

Общение с народом

Основной трудностью для Зарубина было поддерживать нормальные отношения между восставшими русскими и башкирами с одной стороны, и мирным населением — с другой. Он призывал подчиненных «свою команду содержать в добром порятке и ни до каких своеволств и грабителств не допускать». Когда крестьяне одного из заводов пожаловались Зарубину на башкир, взявших в заводской кассе 1500 руб., которые им задолжал бывший хозяин предприятия, он сообщил, что с работниками рассчитаются выручкой от продажи соли и водки.

Вероятно, примеров справедливого и разумного управления было немного: в источниках упоминается ряд организационных мероприятий, проведенных принудительно.

Поскольку территория, подконтрольная Зарубину, была огромной, ему приш­лось, по примеру Пугачева, разделить ее на зоны ответственности. За собой Зарубин оставил окрестности Уфы, Белобородову отдал Средний Урал и Екатеринбург, Кузнецову поручил район Кунгура, а Грязнову — Челябинскую округу.

Поражение под Кунгуром

Канзафар Усаев вместе с Салаватом взял Красноуфимск, захваченные деньги отправил в Берду, а пушки оставил у себя.

Воевода и вся местная администрация Кунгура, столицы Пермской провинции, сбежали в конце декабря. Оборону крепости возглавила провинциальная канцелярия, которая разместила на стенах 5 пушек, нашла для них артиллеристов и призвала жителей преодолеть «робость и страх». На помощь городу из Екатеринбурга пришли еще 2 пушки и 100 человек, из Казани — полк солдат, командир которого, майор Папав, взял командование Кунгуром в свои руки. Он неоднократно делал успешные вылазки против башкирских повстанцев.

19 января восставших башкир возглавил Иван Кузнецов, который обратился ко всем «начальствующим и настоятелям города Кунгура». Он писал, что не удивляется неверию жителей в воззвания башкирских предводителей, поскольку и сам ранее не верил в появление Петра III до того, как сам его не увидел. Теперь же у него нет никаких сомнений, что это настоящий император, «из неизвестности на монарший престол восходящий». Не отрицая фактов бесчинств со стороны башкир, Кузнецов, однако, напоминал, «что народ этот имеет отменные мысли» против русских, и уверял, что сам он прислан сюда навести порядок. Он сообщал, что уже приказал восстановить разрушенные башкирами церк­ви и просил осажденных прекратить сопротивление[15].

Не получив ответа, Кузнецов решил начать штурм. Он рассчитывал на свои 7 пушек. Но несмотря на проведенную артиллерийскую подготовку, башкиры, вооруженные лишь луками и стрелами, не решились пойти на приступ. Восставшим пришлось отступить и встать лагерем в 3–4 км от города. В этой ситуации Канзафар Усаев, ссылаясь на то, что он назначен самим царем Петром III, отказался повиноваться «графу Чернышеву»[16]. Тогда Кузнецов приказал заковать Канзафара в железо и лично повез его в Берду. Ситуация под Кунгуром оставалась неясной вплоть до прихода в феврале на помощь осажденным отряда под командованием майора Гагрина, которого прислал Бибиков. Инициатива постепенно стала переходить в руки правительства.

Салават

В Башкирии Салават, до конца сохранявший верность Пугачеву, «от произведения своего злодейства не отказался, а набрав подобных себе бездельников, чинил разорения столь громкие, что имя его, Салавата, в тамошних местах везде слышно было…». Вблизи Симского завода у него с отцом была своя штаб-квартира, откуда он угрожал царским войскам. Он проводил искусную политику мира с русскими крестьянами и рабочими заводов — еще недавно такого не наблюдалось: «Нам с вами, башкирам и русским, нельзя жить вне согласия и разорять друг друга, ибо мы все верноподданные его императорского величества государя нашего Петра Феодоровича третьего». Во главе 2-3 тысяч всадников он делал смелые рейды, и его боялись «бывшие» подданные империи. 25 ноября 1774 г. Салават был окружен в лесу с шестью своими соратниками и взят в плен. Во время допросов в Уфе, Казани и Москве он мужественно перенес все пытки и не склонил голову перед своими палачами. Салават был приговорен к нанесению 25 ударов кнутом в каждом из семи населенных пунктов, где он производил свои «злодействы и убийствы», вырыванию ноздрей и клеймению знаками «З», «Б», «И». Однако это только усилило в народе любовь к нему. Он был юным героем, праведником, национальным поэтом. Власти сослали его на вечную каторгу в Рогервик (ныне г. Палдиски в Эстонии), что стоит на Финском заливе, за 2500 верст от родной Башкирии. Салават прибыл туда 29 ноября 1775 года. Но ссылка не сломила его духа:

Ты далёко отчизна моя!
Я б вернулся в родные края,
В кандалах я, башкиры!

Мне пути заметают снега,
Но весною растают снега,
Я не умер, башкиры![17]

Нужно признать, что после подавления восстания Пугачева на башкир и другие нерусские народы, стремившиеся к независимости, было накинуто такое ярмо, которое они уже не могли сбросить.

Примечания

1. Nolde B. La formation de l’empire Russe. Paris, 1952. Т. I. P. 214.
2. Ibid. P. 228.
3. Пушкин А. С. История Пугачева. Капитанская дочка. Уфа, 1978, с. 153.
4. Семенов П. П. Полное географическое описание нашего отечества. СПб., 1914. Т. 5: Урал и Приуралье, с. 481.
5. Русский архив. 1879. Кн. 2, с. 383.
6. Дубровин Н. Ф. Пугачев и его сообщники: эпизод из истории царствования импера­трицы Екатерины II, 1773—1774 гг. По неизданным источникам. СПб., 1884. Т. 1, с. 260-261.
7. Nolde B. Op. cit. P. 238.
8. Пугачевщина. М.-Л., 1929. Т. 2, с. 411.
9. Красный архив. 1935. № 2–3 (69–70), с. 198.
10. О Кинзе см.: Лимонов Ю. А., Мавродин В. В., Панеях В. М. Пугачев и его сподвижники. Л., 1965, с. 110-112.
11. Крестьянская война в России в 1773—1775 годах: восстание Пугачева / Ред. В. В. Мавродин. Л., 1966. Т. II, с. 218.
12. Речь идет о Качкине Самарове (Прим. И.В.Кучумова).
13. Пугачевщина. М.-Л., 1926. Т. 1, с. 147-148.
14. Осада Уфы изложена по: Пугачевщина. Т. 2, с. 221-228.
15. Дубровин Н. Ф. Указ. соч. Т.2, с.215.
16. Так повстанцы называли И. Кузнецова (Прим. И.В.Кучумова).
17. Лимонов Ю. А., Мавродин В. В., Панеях В. М. Указ. соч., с. 132-138.

Паскаль П.

Источник

Оставить комментарий или два



© 2017 Башкирский вестник. Права защищены.
При любом использовании материалов сайта ссылка на bashkorttar.ru обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов статей.
Редакция не несет ответственности за оставленные комментарии.
Письма и статьи принимаются по адресу: info@bashkorttar.ru
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100