Купить этот сайт

Публицистичная и острая графика Камиля Губайдуллина

Имя нашего соотечественника, известного советского и российского графика, лауреата Государственной премии РБ имени Салавата Юлаева Камиля Губайдуллина можно увидеть во многих энциклопедиях, но статей о нем — в печатных или электронных СМИ — буквально по пальцам можно пересчитать.

— Я себе рекламы не делаю, — объясняет эту ситуацию признанный художник и общению с журналистами предпочитает работу в двух своих мастерских — в Уфе и родном Ишимбае.

В декабре Камиль Губайдуллин отметил свое 60-летие и, как принято у творческой братии справлять юбилеи, в Малом выставочном зале Союза художников РБ открыл экспозицию своих новых работ. На вернисаже побывал корреспондент «БАШвеста» и пообщался со знаменитым графиком.

То, что быть ему художником, а не специалистом в другой области, Камиль Губайдуллин, по его словам, понял еще тогда, когда в детский сад ходил.

— Однажды воспитательница, увидев мои рисунки, сказала: «Дети, а Камиль у нас, когда вырастет, станет художником». Потом уже в школе моя учительница начальных классов Зинаида Ивановна тоже неоднократно повторяла эту фразу. Так в моем сознании эти слова отпечатались, и не стать художником я уже не мог, — рассказывает Камиль Губайдуллин. — Моя мама преподавала в школе историю, и отец — главный металлург на заводе — тоже все время был на работе, а я или книжки, лежа на печке, читал, или вместе с другими мальчишками и девчонками бывал в доме у одной нашей соседки. Она от рождения была глухонемой, но зато рисовала потрясающе. На ее работы я смотрел, как завороженный. Сам же начал по-настоящему рисовать в классе пятом. Сначала ходил в изокружок, который вел учитель по рисованию Иван Иванович Воробьев. Он же, в свою очередь, рекомендовал меня Ивану Михайловичу Павлову, ученику Александра Тюлькина, — известному ишимбайскому художнику, который взрастил ни одно поколение мастеров. К слову, ишимбайский кружок, в последствии преобразованный в студию, после Уфимских художественных школ считается лучшим. Все, кто учился у Ивана Павлова, стали художниками. Кто-то дальше продолжил получать образование в Уфе, кто-то — в Казани, я же уехал в Ташкент. В Среднюю Азию нас отправилось шесть человек из Ишимбая, и все мы поступили, несмотря на то, что конкурс был большой — девять человек на место.

После окончания Ташкентского художественного училища имени Павла Бенькова Камиль Губайдуллин, как он сам говорит, принципиально не стал поступать в институт, хотя направление у него было. Он решил сначала отслужить в армии, а потом продолжить учебу. Поехал в город Ургенч, устроился на работу в Хорезмский областной музыкально-драматический театр имени Огахи помощником главного художника. А после армии пришел на работу в Государственный узбекский академический театр драмы имени Хамзы в Ташкенте.

— Днем служил в театре, а по вечерам пробовал делать офорты — что-то искал самостоятельно, что-то спрашивал у художников. Потом получил приглашение в Ташкентский театрально-художественный институт имени Александра Островского (ныне Узбекский государственный институт искусств имени М. Уйгура — прим. авт.). Но стал не студентом, а устроился работать мастером по офорту. Получилось так, что я своих друзей, которые получали образование в этом вузе, учил офорту, помогал делать дипломы, но сам учиться не стал, хотя посещал некоторые дисциплины — рисунок, живопись.

— Почему же из всех направлений изобразительного искусства вы остановились на графике?

— Легла мне она в душу. Помню, побывал я на одной выставке немецких художников-графиков в Ташкенте, которая меня потрясла. Я увидел великолепные офорты, и решил заниматься ими. Однако офорты были не первой моей любовью, ведь в то время меня знали как живописца. Мои картины покупали коллекционеры и приобретали музеи по всей стране.

— Камиль Губаевич, вас называют одним из искуснейших графиков современности. А вы как себя позиционируете?

— Графиком я стал как-то быстро, хотя считался живописцем. Я уверен, что печатная графика гораздо меньше, чем живопись, подвержена спекуляции и профанации, она всегда держит интеллектуальную планку. Поэтому последнее время работаю в станковой живописи — пишу картины. В этой технике можно представить различные ситуации, жизненные сцены, фигуры в пространстве. Графика требует минимализма в материале, а живопись растекается и мыслью по древу, и палитру имеет широкую, многообразную. Графика приучает художника к дисциплине, к некому аскетизму — и внутреннему, и в подборе средств для выражения. Настоящую графику, я считаю, делают настоящие живописцы: Рембрандт, к примеру. Его работы — это же вершина мастерства! Офорты Рембрандта на библейские мотивы глубоки и по содержанию, и по исполнению. Именно такую графику я имею в виду, когда говорю о станковой живописи. Такая графика и публицистична, и остра — на злобу дня. То, что не может художник выразить в живописи, в графике получается, потому что она более отзывчивая. Студентов учу станковой графике — не узкой, не замкнутой в пространстве, как вообще графику пытаются представить, а вкупе с живописью, и где-то, может быть, даже со скульптурой, ведь офорт, по сути своей, монументален. Главное в работах проникновение, которого можно достичь как в живописи, так и графике, но во втором случае она получается пронзительнее. И еще я заметил: тот, кто в живописи не очень, тот и в графике многого не достигнет. А у кого стихия в душе, есть характер, тогда графика — это его призвание.

— Сколько же по времени создается настоящая графическая работа?

— Это зависит от цели и задач. Можно сделать офорт — с утра начал, к вечеру закончил. Или взял быстро нарисовал, протравил и отпечатал в течение часа — и то же получился шедевр. А можно месяцами делать, и ничего не выйдет. Это как веление свыше. Почти все мои работы сделаны на грани отчаяния. Последние усилия — и работа наконец рождается. Бывает, конечно, когда все происходит легко, но в основном это требует огромного труда. Офорт требует специальных технологических знаний, основ химии. Как травить металл, как закатать, как грунтовать — массу всего надо уметь делать. Печать — это вообще особая «песня». Офорты — это глубокая печать, ксилография и линогравюра — высокая печать, литография — плоская печать. Словами весь процесс не объяснить, поэтому своим студентам я обычно показываю, как надо делать. Сам же я в свое время учился методом проб и ошибок. Рождение офорта начинается с замысла. Затем делаешь небольшой рисунок, после переходишь на конкретный размер доски. Когда же переводишь картину на медь, сталь, цинк — начинается настоящая работа, и из мастерской практически не вылезаешь.

— Какие же темы вам интересны?

— В молодости мне очень нравилось ездить в творческие командировки. Таким образом побывал на строительстве плотины Андижанской ГЭС, снеголавинных станций, на БАМе и много где еще. Можно сказать, объездил весь Узбекистан, начиная с пустынь и заканчивая горами. Но главная моя страсть — это Аральское море. К великому сожалению, сегодня от него практически ничего не осталось, но, если бы оно было живо, я бы поселился там. Есть здесь какая-то романтика. И потом я по национальности башкир, а башкиры, как известно, в незапамятные времена кочевали по берегам Арала, прежде чем осели здесь. Мое же путешествие по Аральскому морю протянулись с 1977-го почти по 90-е годы. В течение 13 лет я делал большую серию, посвященную Аралу. В нее вошли порядка 30 графических работ, несколько живописных картин, не считая этюдов, рисунков.

— А почему юбилейную выставку решили посвятить башкирским пословицам и поговоркам?

— Уважаю фольклор, ведь пословицы и поговорки — это энциклопедия жизни. К тому же я люблю рисовать, поэтому все работы, представленные на выставке, — выполнены на бумаге угольным карандашом.

— Трудно ли было придумать оригинальный визуальный ряд для образных выражений?

— Немногие художники отваживались иллюстрировать пословицы и поговорки, среди самых известных Брейгель, Гойя, Босх. Видел работы некоторых современных художников, но все они были выполнены в жанре лубка. Мне же хотелось сделать в станковой живописи — напряженно, развернуто. Пословицы и поговорки — это сплошной буквализм, где все предельно коротко и предельно ясно. Смысл нельзя изменить. И важно было для словесной метафоры найти такой же пластический образ. Когда перечитывал сборник, отмечал, для каких пословиц и поговорок сразу возникал образный ряд. Но чаще на ум вообще ничего не приходило. Что вот можно придумать на фразу «Жизнь коротка, не проведи ее впустую»? Тем не менее, прикладывал большие усилия, ломал голову.

— Камиль Губаевич, какие планы на наступивший, 2010 год?

— Их много. Во-первых, перевести в офорт серию «Башкирские пословицы и поговорки», во-вторых, приступить к работе над станковыми листами — не иллюстрациями — посвященными произведению Сергея Аксакова «Детские годы Багрова-внука». Но эту тему надо еще продумать, она пока не созрела. Помните, как у Пушкина, «…над вымыслом слезами обольюсь» — пока этот момент, как его сегодня модно называть, катарсис, не состоится, и браться нечего, потому что в работе художника душевный трепет, волнение очень нужны.

Олеся Серегина

Фото Андрея Старостина

Оставить комментарий или два



© 2017 Башкирский вестник. Права защищены.
При любом использовании материалов сайта ссылка на bashkorttar.ru обязательна.
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов статей.
Редакция не несет ответственности за оставленные комментарии.
Письма и статьи принимаются по адресу: info@bashkorttar.ru
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100